большинство мужчин, которые спали с моими жёнами, тоже наказаны смертью

Добрый день, редакция ток-шоу «Пусть говорят»!
Хочу рассказать Вам о вот каком факте из своей жизни.
Оглядываясь назад, в прошлое, замечаю, что те женщины, с которыми я встречался не на один раз, а более продолжительное время, и за которое они мне успевали изменить, уже умерли (кроме последней моей жены, с которой живёт моя младшая дочь). И многие из тех женщин, что отказали мне когда-то, тоже оставили этот мир. И многие из тех, что домогались меня, когда я не желал связываться с ними, тоже на том свете. Да и большинство мужчин, которые спали с моими жёнами, тоже наказаны смертью. И здесь странно, что и у замужних женщин, изменявших своим мужьям со мной, тоже кто-то умирал: либо они, либо их мужья.
Вот такую тему для вашей передачи я хотел бы предложить.
С уважением Вадим Анатольевич Булатов.
Тел. 89601342489; 89515634904 (Воронеж).
E-mail: vbvb007@mail.ru

Добрый день, редакция ток-шоу «Пусть говорят»!
В старших классах по сочинениям учителя ставили мне то «2/3», то «3/2» и крайне редко «3/3». От двойки в четверти меня спасало чтение стихотворений. Но уже тогда я твёрдо знал, что стану писателем. (Как-то раз увидел рукописи деда: воспоминания о войне. Сильно я деда любил, вот и загорелся такой мечтой.)
А что в наши дни может стать гарантией успешного писательства? Ну, конечно же, высокие гонорары за многомиллионные тиражи твоих произведений, переводимые на многочисленные языки мира. А если не то что гонорары не платят, а и вообще не публикуют? Даже выступить не дают.
Не секрет, что в бибилиотеках, клубах, школах, санаториях, музеях, наконец, довольно часто проходят творческие вечера различных литераторов, в основном, поэтов. Но ни стихи, ни рассказы, сколько я их ни показывал заведующим и директорам, мне читать не разрешали.
А ведь ради литературы я когда-то отказался от военной карьеры (бросил училище), и всю жизнь мыкался по съёмным углам, был брошен женой и детьми, жил на улице, зарабатывал на хлеб на низкоквалифицированных специальностях. И теперь, когда я стал никому не нужен, получается, единственное, что может оправдать мои лишения и мытарства – это мировая известность, а с ней и такое же признание.
Другими словами, наполнить мою жизнь смыслом может, хотя бы, Нобелевская премия по литературе.
Я понимаю, что можно стать известным и без этой премии (Л.Н.Толстой, Д.И.Менделеев), а можно стать вполне забытым и с ней. Но, если меня не признают при жизни, то нет никакой надежды, что кто-то вспомнит обо мне после моей смерти. Поэтому, вся надежда на неё, родимую.
И опять-таки, я прекрасно понимаю, что в России, так уж повелось, как-то не слишком жалуют литературных лауреатов (И.Бунин, Б.Пастернак, А.Солженицын, И.Бродский). Вот и на меня, стоило мне объявить в интернете, что я собираюсь претендовать на высокое звание нобелевского лауреата, ополчилось, пожалуй, всё сетевое сообщество. Почти все мои друзья и знакомые отвернулись от меня и перестали со мной «знаться». А наиболее «преданные» постарались как можно больнее пнуть меня словесными сапожищами.
Находясь в очередном отчаянии, я зарегистрировал газету «Город счастья» и стал себя в ней публиковать. А чтобы меня хоть кто-то читал, сделал следующее заявление о том, что подписчики моей газеты (в зависимости от «читательского стажа»), в случае получения мной Нобелевской премии, получат различные денежные вознаграждения (до $1000). Но и это никого не заинтересовало.
И вот тогда я назвал конкретную дату, после которой я буду обязан выплатить долги, если до того времени не получу эту чёртову премию. 1 ноября 2022 года – мой 60-летний юбилей.
Я прошу Вас, уважаемые телевизионщики, помогите мне, сделайте так, чтобы меня услышала вся страна. А я, когда стану нобелевским лауреатом, уж в долгу не останусь.
Посылаю Вам, чтобы Вы имели какое-то представление о моём творчестве, парочку своих рассказов, в российской периодике пока не публиковавшихся.
С уважением Вадим Анатольевич Булатов.
Тел. 8(960)134-24-89; 8(951)563-49-04 (Воронеж).
E-mail: vbvb007@mail.ru.

*

Д О Р О Г А – 2

Мальчик шёл в полной темноте, осторожно переставляя ноги, с вытянутыми вперёд руками.

– Кто-нибудь, – кричал он, – зажгите свет, осветите всё вокруг, я так боюсь темноты!

Но временами он слышал лишь эхо собственного крика. И он продолжал идти.

Теперь это уже был юноша. Его шаг стал более уверенным, а руками он всё реже и реже ощупывал лежащее впереди пространство.

– Люди, осветите хотя бы ту дорогу, по которой я иду. – Его голос уже не срывался на крик, стал более спокоен. – Неужели я так и не увижу какой-нибудь прожектор? – вздыхал он. И продолжал идти.

Теперь это уже был молодой мужчина. Он шёл уверенно, не торопясь. И только когда натыкался в темноте на какие-то преграды, руками потирал ушибленные места, отталкивался от препятствий и продолжал свой путь.

– Ну где-то же ведь должна быть лампочка, которую можно включить, или факел, который можно зажечь? – вполголоса разговаривал он сам с собой. И шёл дальше.

Теперь это был взрослый мужчина. Его голову начала пробивать седина, а кожа на всём теле огрубела от частых падений, ударов, камней на дороге, по которой он шёл. Раны и ссадины, наслаиваясь друг на друга, учили человека стойко переносить боль. Натруженные мышцы, как отлаженный механизм, не давали расслабиться ни ногам, ни рукам. Человек уже понял, что, возможно, он так и не увидит свет, но остановиться уже не мог.

– Силы небесные, дайте мне хотя бы увидеть лучик маленького фонарика, – шептал он. И шёл дальше.

Это уже был пожилой человек. Но шаг его, вопреки всей логике, не замедлился, а наоборот, он часто старался бежать.

– Скорее, скорее, – неслись его мысли, – возможно, я ещё увижу огонёк свечки или, хотя бы, спички.

Он шёл быстро, потом бежал, уставал, переходил на шаг, отдыхая таким образом. А потом снова бежал. И снова шёл.

Это был уже старик.

Он никуда не торопился, но всё же шёл. Он просто искал место, где можно было бы умереть.

И вдруг он услышал, как кто-то сказал, тихо так сказал, негромко: «Посмотрите, а ведь кто-то же шёл столько лет в этой темноте». И кто-то зажёг спичку. И сам не зная отчего, старик дунул на эту спичку, и огонёк исчез.

Кто-то зажёг фонарик и посветил им в лицо страннику. Но озлобленным старик бросился на этот фонарик и выбил его из чьих-то рук, и уже после того как он погас, долго топтал эту маленькую вещь.

Загорелась лампочка. Старик подобрал камень и не промахнулся.

А вокруг уже кричали, свистели, улюлюкали: «Вот он, посмотрите! Это он всю свою жизнь шёл в темноте! Один! Он столько прошёл!» И один за другим включались прожекторы, заливая светом и старика, и его дорогу.

А старик в бессильной злобе подбирал валяющиеся на дороге камни и кидал их туда, откуда нёсся на него этот бесполезный теперь свет.

24.01.99.

*

Д О Р О Г А – 7

Моим бабушкам Лидии Михайловне Усович и Анастасии Герасимовне Булатовой посвящается.

От Чигитино до райцентра всего семь километров. Именно поэтому, а ещё и из-за того, что в этой деревне осталось лишь четырнадцать дворов, рейсового автобуса здесь уже не видели много лет. Раз в неделю сюда заезжал магазинчик на колёсах: привозил старикам (а в деревне жили исключительно пенсионеры) хлеб, муку, крупы, сахар. Да ещё раз в месяц привозили пенсию. Газеты и журналы здесь не выписывали, писем практически не получали.

В одиннадцати домах семьи были полными: старик и старуха, встречались даже до семидесяти лет, а в трёх – жили только старухи. А самой старшей из них, да и старшей во всей деревне, минуло аж девяносто четыре года.

Её домик стоял на отшибе. Да и на домик он как бы уже похож не был: что-то коричнево-серое, покосившееся и провалившееся в землю, с тёмными засаленными окнами. Местные старухи судачили: что вперёд прикажет долго жить – домик этот или Герасимовна?

А домик этой самой Герасимовны, казалось, не сдавался лишь потому, что жива ещё была его хозяйка, и вот не сегодня – завтра умри она, так в день её похорон, наверняка, закончился бы и его век.

А ещё местные жители считали Герасимовну сумасшедшей. Но не шутили по этому поводу, не злословили. Знавшие её долгое время понимали, что ей пришлось пережить. Это у них дети перебрались, кто в райцентр, а кто и в город, устроились там, вырастили им внуков и даже правнуками кое-кто мог похвастаться.

А у Герасимовны не было никого.

В сорок втором сгорел в танке её муж. Её сыновья тогда совсем маленькими были: одному три, а другому – его даже отец его не видел – годик. И она в одиночку, да это тогда обычным делом было, вырастила деток, на ноги их поставила… И в армию отправила… А они офицерами стали…

Старший её сын погиб во Вьетнаме.

Младший – остался в Анголе. Его тело даже не привезли.

Её старший внук, призванный на срочную службу, сложил свою голову в Афганистане.

Младший внук не вернулся из Приднестровья.

А его сын, единственный правнук Герасимовны, получил свою пулю в Чечне.

Её невестки и жена её второго внука вышли замуж повторно, а про бывшую свекровь забыли.

Вот и тронулась умом Герасимовна: уверены односельчане. А как ещё объяснить тот факт, что с приходом весны она с утра до вечера на своём участке: сажает, поливает, пропалывает и даже сено ходит косить для своей козы – на зиму заготавливает. И зимой не отдыхает: делает красивые круглые коврики. Она плетёт их огромным крючком из длинных цветных тряпочных полосок, нарезанных из разных ненужных вещей, которые ей отдают соседи. А как только наступает время урожая, старуха каждый день ходит в райцентр и там, на рынке, продаёт и коврики, и козье молоко, и огурчики, и прочую зелень со своего огорода. Видели её там.

«Это ж какие деньжищи она заколачивает, и откуда только силища у неё такая, столько работать – перетирают между собой бабки, – а живёт бедно: дом не починит, из продовольствия только хлеб покупает. Небось, деньги в сундук складывает. А для кого? Явно с ума сошла».

Пять часов утра, а Герасимовна уже встаёт, проходит по своим грядкам, доит козу, собирает рюкзачок за спину и две корзинки и, пока ещё прохладно, идёт на рынок.

Бывает холодно утром. А она идёт.

Ветер порой разойдётся, сорвать пытается одежду с Герасимовны. А она идёт.

Дождик с ночи никак не закончится. Слякотно на дороге. А она снимет тапочки, перейдёт в траву на обочину, чтобы не поскользнутся, и идёт.

Только губы её что-то постоянно шепчут.

Но так ведь сумасшедшие же разговаривают сами с собой…

У неё уже давно «забитое» на районном рынке место. Здесь её все знают. Но и как деревенские – тоже считают не вполне здоровой на голову. Нелюдимая, малоразговорчивая, всегда сбивающая цену и не торгующаяся с покупателями. У неё уже свои постоянные клиенты: знают, что у этой старушки можно купить подешевле.

А она продаст товар по-быстрому и в деревню, к хозяйству своему.

Вот только по пути зайдёт в сберкассу, заполнит квитанцию (её натруженные жилистые руки с «набрякшими» венами и скрюченными от ревматизма пальцами ещё крепки: почти не дрожат) и перечислит всю свою выручку… в Фонд Мира…

Когда она возвращается, солнце уже высоко. Припекают его лучи изборождённое морщинами смуглое лицо Герасимовны. А губы шепчут.

– Нет войне.

Резвится ветер. Срывает косынку с седых волос. А губы шепчут.

– Нет войне.

Несётся пыль по дороге между полями. Так и норовит попасть в глаза. А губы шепчут.

– Нет войне. Нет войне.

Семенят маленькие ножки. Торопятся. Ещё многое надо успеть. А губы шепчут.

– Нет войне. Нет войне!

Чуть слышно несутся тапочки: топ-топ-топ, топ-топ-топ.

– Нет войне! Нет войне!! Нет войне!!!

Но войны не кончаются. И вот уже новая. Она совсем близко. Граница недалеко: оттуда иногда доносятся звуки взрывов. Там льётся новая кровь. И там снова погибают чьи-то дети, внуки, правнуки.

Но губы шепчут. Губы продолжают шептать. Они шепчут. Шепчут губы.

Губы шепчут. Шепчут! Шепчут!! Шепчут!!!

И если подняться на высоту птичьего полёта, то среди жёлто-зелёных полей, на дороге, разъединяющих их, можно заметить движущуюся серую точку, одну на этом огромном пространстве, которое кажется таким спокойным и безмятежным.

Это – Герасимовна. Она ходит по этой дороге уже много лет.

У неё уже не осталось других дорог.

Да и слов у неё других не осталось. Её губы шепчут одно:

– Нет войне.

– Нет войне!

– Нет войне!!

– Нет войне!!!

– Нет войне!!!!

– Нет войне!!!!!

– Нет войне...

25.07.14.