|
Здравствуйте , Андрей!
27 января 2014 года исполняется 70 лет со дня снятия блокады Ленинграда. Эта дата побудила меня написать Вам. Может быть в своей программе «Пусть говорят» Вы дадите слово ленинградцам, прошедшим путь испытаний в блокадном городе. Посылаю Вам главу «Блокада» из моей новой книги (книга ещё не издана). В ней – мои воспоминания о жизни ленинградцев в тяжёлые блокадные дни.
Немного о себе и моей семье. Мне 78 лет. Мы с мамой пережили самые страшные дни в блокадном городе и были эвакуированы по Дороге Жизни 19 февраля 1943 года. Мой отец, художник, коренной петербуржец, был арестован 1 сентября 1941 года и реабилитирован только в 1958 году. Так случилось, что целые полвека я прожила вдали от родного города, сначала – на Псковщине (на родине мамы), затем, выйдя замуж за военного инженера авиационных войск, в Польше, в Украине, на Урале, в Западной Сибири, кочуя вслед за мужем из гарнизона в гарнизон. Только в 1993 году после демобилизации мужа мы вернулись в родной город, и вот уже 20 лет живём здесь. Мама умерла в 1990 году и похоронена в Иркутске, где служил мой муж. Она более 25-ти лет прожила с нами и испытала все тяготы жизни семей военных. Муж умер в 2007 году, похоронен в Санкт-Петербурге.
Сейчас я живу вместе с семьями сына и внука – общей большой семьёй в нашей просторной квартире, которую мы с мужем приобрели в 1993 году, возвратившись в Петербург.
Я – Заслуженный учитель школы, ветеран труда, автор пяти стихотворных сборников и книги воспоминаний о муже «Генерал Рожков». Наш сын – военный инженер, как его отец, кандидат технических наук, работает на заводе. Внук закончил институт Водных коммуникаций и ходит в море. Дочь – архитектор, живёт со своей дочерью в Киеве.
С уважением Рожкова Людмила Борисовна.
20 января 2014 г.
Г.Санкт-Петербург, ул.Полтавская, дом8 кв.5.
Д.т. 7179708, м.т. 89217504469.
Б Л О К А Д А
---------------------------------
Дни, месяцы, прожитые с сентября 1941 года по 19 февраля 1943 года в блокадном Ленинграде, вспоминаются как сплошной кошмар, главным содержанием которого было мучительное чувство голода, холода и страха, не оставлявшие нас ни на секунду. Жили мы, как я уже говорила, у маминой подруги в пятиэтажном доме, выкрашенном жёлтой краской ( хорошо представляю это), на Малой Охте, метрах в ста – Нева и недалеко - мост Петра Великого (Охтинский). Перед домом – просторный двор, ограниченный деревянными строениями справа и слева. Наверно, это были старые сараи, где прежде жители дома хранили дрова. На крыше нашего дома были трубы, а у нас в квартире стояла в углу чёрная рифлёная печь, которую нельзя было топить, потому что дым шёл не в трубу, а в комнату. Мама где-то раздобыла чугунную маленькую печку-буржуйку, которую поставили в кухне у окна, проведя железную трубу от печки прямо в форточку. Печь дымила, но всё-таки как-то согревала маленькую кухню. На этой печурке можно было вскипятить чайник, что-то сварить. В кухне было тепло только в то время, когда печь топили. Как только остывали последние угольки, в кухню вползал пронизывающий холод. На кухне мы жили и спали все вместе на одной кровати: я, моя мама, тётя Тамара, тётя Оля и её годовалый сын Боря. В две другие комнаты квартиры взрослые входили только по надобности: взять бельё, книги для растопки печурки и т.п. На ночь к общей кровати подставляли стулья, чтобы все могли на ней поместиться. Спали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть, в таком порядке: моя мама, затем я и Боря, потом тётя Оля и скраю, на стульях – тётя Тамара. Укрывались всем тряпьём, что было в доме. К утру наши одеяла и пальто примерзали к стене, наверное, моей маме было особенно холодно, ведь за ночь на стене появлялся иней, а температура в кухне уравнивалась с температурой на дворе. Утром женщины уходили на работу: моя мама – на завод (там делали снаряды), тётя Тамара – в магазин (она работала продавцом), тётя Оля, медсестра, - в больницу. Мы с Борей оставались одни до вечера, сидя на кровати и закутавшись в одеяла и пальто. Тётя Оля перебралась с верхнего этажа к нам на первый этаж. Из всего подъезда к концу этой зимы осталось всего пять человек: два ребёнка и три женщины. Остальные жильцы нашли свой приют возле дровяных сараев, где они лежали, сложенные в штабеля, застывшие и безгласные, точно брёвна. Ожидая маму, я подходила к окну и видела эти штабеля, но страха не было, было одно желание – дождаться маму и с её приходом погреться у растопленной буржуйки, согреть на ней замёрзший, принесённый мамой хлеб, и медленно, растягивая удовольствие, съесть его, не обронив ни одной крошечки. Моей обязанностью был уход и кормление один раз в день годовалого Бори. Еду для него выдавали на молочной кухне. Утром, перед уходом на работу, женщины наскоро протапливали буржуйку (остатками мебели, книгами) и тётя Оля, согрев кашку для Бори и немного покормив его, остаток закутывала в одеяло. В обед я должна была покормить мальчика этим остатком. Как-то тётя Оля спросила меня, почему я не вылизываю кастрюльку из-под каши. Я ответила, что боюсь это делать, чтобы «не соблазниться» и не оставить малыша без еды. Об этом мне рассказала моя мама, когда мы жили уже на Кубани. Сама я этого разговора не помню. Помню только, как Боря жадно глотал полуостывшую кашку, а когда она кончалась, плакал и просил ещё, а я ему завидовала: ведь он всё-таки в обед что-то ел, я же ела только утром и вечером, когда приходила мама с работы. Борю я помню хорошо: у него были большие чёрные глаза, совсем взрослые, печальные, тонюсенькие ручки и ножки и огромная, как мне казалось, голова в меховой коричневой шапочке с ушками, которую не снимали ни днём, ни ночью. Мальчик не умел ходить, ползал среди тряпья на большой кровати, но на горшок просился, кряхтя, как старичок. Иногда он плакал тоненьким голоском, но замолкал, когда я что-то ему напевала или разговаривала с ним. Очень оживлялся, когда появлялась тётя Оля, тянул к ней руки, но никогда не улыбался. Умер Боря 19 февраля 1943 года на руках у своей мамы, когда вся наша «пятёрка» ехала в машине по Дороге Жизни – через Ладожское озеро. В Тихвине, куда мы приехали, у неё никак не могли отнять мёртвого сына. Она прижимала его к груди и говорила, что он не умер, а спит и скоро проснётся. Женщины рыдали и уговаривали её отдать ребёнка. Я тоже плакала, мне было так жаль бедного маленького моего дружка, с которым мы вместе пережили столько страшных дней. И вот я – жива, а его – уже нет и никогда не будет. Это было после бабушки моё второе знакомство со Смертью близкого человека, потрясшее меня до самой глубины души. Я вдруг осознала, несмотря на свой возраст, что Смерть всегда рядом с человеком, всегда готова к своему чёрному делу…
Как нам удалось выжить? Моя мама говорила: «Господь помог!» и далее перечисляла конкретные факты, спасшие нас от голодной и холодной смерти:
Факт № 1. После пожара Бадаевских складов кто-то обнаружил и показал маме, где ссыпали жмых от клюквы после переработки ягод для лимонада и конфет. Люди отбивали куски замёрзшего жмыха вместе со льдом и землёй, варили его в воде и пили этот отвар. Мама много раз ходила на этот промысел и приносила жмых. Этот отвар мы пили вместо чая, иногда с добытым женщинами сахарином.
Факт № 2. Как-то перед новым 1942-ым годом мама возвращалась после ночной смены домой. Шёл артобстрел города. На её глазах снаряд попал в фургон с хлебом, разметав на куски и фургон, и лошадь, тащившую его. Огромный кусок мяса от разорванной лошади упал рядом с мамой. Она схватила его и бросилась бежать домой, пока не улеглась суматоха от этого происшествия. Несколько недель это мясо кормило нашу «пятёрку». Когда мясо съели, кости варили несколько раз, всыпая хлебные крошки в этот бульон. Крошки при носила тётя Тамара, она работала в магазине, отоваривая хлебные карточки. Крошки тщательно собирали и в конце дня делили между работниками магазина.
Факт № 3. Тётя Оля, родив Борю перед войной, сделала солидный запас талька – детской крахмальной присыпки от опрелостей. Этой присыпкой мы и «забеливали» бульон, сваренный из костей убитой лошади. Была иллюзия, что едим суп со сметаной.
Факт № 4. На чёрных рынках торговали котлетами, сделанными из человеческого мяса (срезали с трупов). Мама иногда покупала эти котлеты и кормила ими меня (сама, конечно, не ела), говоря, что они сделаны из конины. Делала она это тогда, когда видела, что я умираю: у меня сильно опухали ноги, голова, появлялась жидкость под кожей головы. При надавливании пальцем, например, на лоб палец глубоко уходил в образовавшуюся ямку. Только много лет спустя мама призналась мне, что кормила меня этой страшной пищей.
Факт № 5. У мамы и тёти Тамары были дорогие вещи: золотые украшения, шубы, красивые платья и туфли, бельё. Находились люди, которые за кусок хлеба, за концентрат каши покупали эти вещи. Всё, что было ценного, ушло на этот обмен.
Факт № 6. У тёти Тамары муж был офицером (звания не помню) и служил в Автоколонне на Ленинградском фронте. Иногда он посылал через своих товарищей, приезжавших по делам службы в Ленинград, кое-какие продукты: хлеб, консервы, сало. Тамара делилась с нами, ничего не утаивая лично для себя. С помощью её мужа мы и выбрались из блокадного Ленинграда, выехав 19 февраля 1943 года на присланной им полуторке по знаменитой Дороге Жизни.
К этому времени я уже не могла самостоятельно ходить из-за опухших, похожих на столбы, ног. Мама тоже едва ходила, пользуясь палочкой, но работу на заводе не прекращала. Позже она рассказала мне следующее: когда в начале февраля она пришла в санчасть завода, где работала, врач ей сказал: «Жить Вам осталось немного, я ничем не могу помочь, потрудитесь же последние дни своей жизни на нашу Победу». И мама не ушла от станка.
Первые месяцы блокады мама иногда брала меня с собой, когда шла за водой к проруби на Неве. Несколько раз мы ходили пешком на улицу Кирочную, где жила младшая сестра папы тётя Мирра и его тётка Елена Михайловна. Обе женщины тоже работали. Тётя Мирра – в комитете радиовещания, Елена Михайловна преподавала музыку в музыкальной школе. Вместе с ними жил и мой брат Андрей. Он не захотел жить со своей матерью и отчимом, который работал снабженцем в Ленинградском правительстве и был «вором», как говорил Андрюша, крал у голодающих людей. Тяготы блокады не коснулись семьи его матери. Когда Андрей перебрался жить к тёте Мирре, его мать Елена Петровна Осокина стала приносить продукты, чтобы поддержать сына и свою бывшую подругу Мирру, но ни Андрей, ни Мирры ни разу ничего от неё не взяли (об этом мне рассказывала моя мама). В свои пятнадцать лет Андрюша пошёл работать на завод, работал он в одном цеху с моей мамой наравне со взрослыми мужчинами и женщинами.
Хорошо помню походы на Кирочную. Выходили из дома рано, шли по ледовой дорожке по Неве, проложенной людьми недалеко от моста Петра Великого, затем – дворами, чтобы сократить дорогу. Общественный транспорт не ходил. Иногда, выходя из дворов на улицу, мы видели засыпанные снегом неподвижные трамваи, вмёрзшие в лёд разбитые машины. Возле домов лежали белые «кульки» - завёрнутые в простыни трупы людей. Ветер завывал в глазницах окон разрушенных домов, раскачивал ветки голых деревьев, оборванные провода. Зима 1941-42 года была морозная, снежная, безжалостная к голодным людям…
Тётя Мирра встречала нас улыбкой, накрывала стол, как в прежние времена, - с белыми салфетками и красивыми чайными чашками, приносила пыхтящий горячий чайник. На старинных тарелочках возле каждого прибора лежали маленькие кусочки чёрного блокадного хлеба – её пайка и принесённые наши кусочки. Мы пили горячий напиток, Бог знает, чем заваренный, откусывая по крошечке драгоценного хлебушка, и говорили о папе, о добром довоенном времени. Вестей от него не было, но тётя Мирра уверенно говорила: «Борис жив, я это чувствую!» Отогревшись и душой, и телом, мы с мамой выходили в морозные сумерки и снова шли по пустынным улицам к своему дому на Малую Охту. Нелёгкие это были прогулки. Много жутких картин блокадного города навсегда врезались в мою память, тревожа сердце и поныне. Не хочу рассказывать об ужасах, но об одном впечатлении моего блокадного детства всё-таки расскажу, и вот почему: это событие повлияло на формирование моих взглядов на жизнь, дало толчок к размышлению о жизни и людях. Было это, наверно, в начале марта или в конце февраля. Накануне мама сказала, что завтра большой праздник – Прощёное воскресенье, и мы пойдём в церковь. Утро праздника выдалось солнечное, светлое. Мы вышли на улицу и влились в общий поток людей, двигавшихся в одном направлении – к Пискарёвскому кладбищу,* где была церковь, в которой проходили церковные службы. Я смотрела на людей, идущих к храму: старые, молодые, дети, закутанные в платки и шубы. Некоторые везли на саночках своих умерших близких людей, завёрнутых в одеяла и простыни и привязанных к санкам. Шли молча, тяжело переставляя ноги, но лица у всех были какие-то просветлённые. Если кто-то падал, ему помогали встать, помогали тащить санки со скорбным грузом. Небольшая церковь не могла вместить всех желающих помолиться, и люди стояли на улице, плотным кольцом окружив церковь. Мы с мамой оказались в их числе. Из церкви вышел старик-священник и срывающимся слабым голосом начал что-то говорить. Люди ответили ему громкими рыданиями, а потом стали обращаться друг к другу, прося за что-то прощения. Моя мама тоже
Плакала и тоже, обнимая соседей, просила у них прощения. Рядом со мной стояла маленькая серая старушка. Я обняла её и тоже попросила прощения. В ответ она залилась слезами и, обняв меня, всё говорила о том, что Господь сохранит мне жизнь и наградит счастьем за все перенесённые муки…
----------------------------------------------------------------------------------------------------* ПРИМЕЧАНИЕ. 4 апреля 2010-го года в светлый праздник Пасхи я смотрела по телевизору передачу о храмах блокадного Ленинграда (их было, оказывается, - десять), и вдруг я увидела низенькую церквушку при Большеохтинском Георгиевском кладбище и … узнала её. Именно возле этой церкви были мы с мамой в Прощённое воскресенье в 1943 году. Павлик с Инной отвезли меня к этой церкви, и я снова почувствовала всё, что в тот далёкий уже день, «увидела» толпу людей возле церкви, саночки с покойниками, «услышала» голос старого священника и слова «серой старушки», пообещавшей мне милость Божью – мою жизнь. Шестьдесят семь лет, прошедшие с того дня, не стёрли из моей памяти прочувствованное тогда и увиденное. Мы зашли в церковь, там было торжественно-тихо, немногие прихожане молились у старых икон, прося у Бога здоровья и счастья, а, может быть, вспоминая своих близких, умерших в блокадном
Ленинграде.
В тот далёкий светлый день в мою детскую жизнь вошло что-то очень важное и светлое, я почувствовала частицей всех этих людей, пришедших к церкви, поверила в доброту людскую. Когда мы с мамой направились в обратную сторону, к дому, я оглянулась и увидела: возле церкви были составлены санки с умершими, и батюшка обходил с кадилом в руке, отпевая их, провожая в последний путь. Кто-то из живых сидел прямо на земле не в силах подняться, кто-то стоял, прислонившись к церковной ограде, а кто-то остался лежать, придя к месту упокоения своими ногами, чтобы уже не вернуться к живым никогда… По дороге домой мама, по моей просьбе, говорила о том «кто такой Боженька», зачем мы ходим в церковь и почему люди просили друг у друга прощения. И ещё она твёрдо сказала. Что мы не умрём, выживем и будем жить «долго-долго и радоваться жизни» и что папа тоже выживет и вернётся к нам. Мама оказалась права во всём.
Свои впечатления этого периода моей жизни я неоднократно облекала в стихотворную форму. Вот одно из стихотворений.
Блокада
В глухую ночь мне мёртвый город снится,
Домов сгоревших чёрные глазницы,
А по пустынным улицам гуляет
Колючий ветер. Вмёрзли в снег трамваи,
Над городом навис вселенский холод
И всё сильней тиски сжимает голод,
И всё слышней от пушек канонада,
И всё прочней, страшней кольцо блокады.
Картин немного память сохранила,
Всего шесть лет мне в эту зиму было,
Но то, что помню, навсегда со мною –
Всё вижу снова, лишь глаза закрою.
Вот скользкий спуск к Неве, берут там воду,
У проруби всегда полно народу.
Кастрюльки, вёдра, чайники, кувшины,
Старухи, дети, женщины, мужчины –
Закутаны в тряпьё худые лица,
Видны глаза и иней на ресницах,
В глазах – иль безразличие, иль ужас,
А над Невой позёмка. Стужа, стужа…
На Малой Охте жили мы в ту пору,
И приходилось подниматься в гору.
Как тяжело нам каждый шаг давался,
Путь в двести метров вечностью казался.
Не все тот путь нелёгкий проходили,
Упав, уж не вставали, говорили:
«Не надо поднимать, не тратьте силы»…
Дорога стала братскою могилой.
Я видела, как люди умирали,
И затвердело сердце от печали,
Жестокий голод все желанья выжег,
Уж не было стремленья жить и выжить.
В холодной кухне у окна сидела,
В пустынный двор бессмысленно глядела,
Там у стены сарая, точно брёвна,
Лежали трупы. Сложенные ровно.
В подъезде нашем лишь одна квартира
Ещё живыми окнами светила –
Там три семьи, соединившись, жили,
Добытое всё поровну делили:
Три взрослых человека, два ребёнка,
Малютка годовалый плакал тонко,
А я, как старец, сдержанно молчала
И кутала ребёнка в одеяла.
Одни мы были, на заводе мамы
Снаряды делали, борясь с войной упрямо,
А вечером с работы возвращались,
Детей кормили, их спасти старались.
Едва увидев маму, я вставала,
Распухшими ногами ковыляла,
С надеждою тянула к маме руки,
Приумножая боль её и муки…
Не выжил мальчик, я одна осталась,
Счастливая судьба лишь мне досталась,
Но мечена навек блокадным детством:
Всю жизнь мне не наесться, не согреться.
Нас случай спас и доброта людская.
Спасибо тебе, Ладога родная,
Дорога Жизни жизнь нам подарила.
Всё помню. Ничего я не забыла…
И в день, когда мы празднуем Победу,
Я снова по Дороге Жизни еду,
И у кольца разорванной блокады
Я поклонюсь страданьям Ленинграда.
25 – 29.01.2005 г.
18 февраля 1943 г. вечером к нам пришёл человек в военной форме –
Посланник от мужа тёти Тамары, и велел собираться в дорогу. Рано утром 19 февраля все пятеро обитателей нашей квартиры, трое взрослых и два ребёнка, выехали на военной полуторке в сторону Ладоги, к деревеньке Осиновец. Ехали по заснеженному, тёмному, словно необитаемому городу. На улицах – ни души, окна в домах не светятся. Мама плакала – от радости, как она сказала. Когда выезжали из города, начался артобстрел. Небо прорезали трассы от снарядов. Откуда-то издали доносился глухой звук взрывов. В Осиновце скопилось много машин, военные с флажками регулировали их съезд на лёд Ладожского озера. Плакали дети, раздавались громкие команды, кто-то ругался, кто-то что-то доказывал, размахивая руками. Наша машина долго стояла у кромки льда, ожидая своей очереди. Мы изрядно промёрзли и с нетерпением ожидали спуска на лёд, где тянулись две тёмные колеи Дороги Жизни.. В небе появились самолёты, послышались взрывы. Движение на дороге приостановилось. Волнение нарастало. Наконец, наша машина выехала на лёд. Ехали очень медленно, часто, по требованию регулировщиков, останавливались. Особенно страшно было, когда, остановившись в очередной раз, мы увидели, как тонет машина, попавшая в полынью, очевидно, образовавшуюся от бомбёжки. Часть спасшихся из этой машины людей военные, охранявшие дорогу, рассаживали в идущие следом машины. Женщины в нашей машине плакали и молились. Был уже светлый день, когда мы выехали на другой берег Ладоги и направились в город Тихвин. Стоял лютый мороз, мы промёрзли так, что не чувствовали ни рук, ни ног. В дороге умер Боря, тётя Оля не хотела отдавать ребёнка, прижимая холодное тельце сына к груди и кутая его в полы своего пальто. Нас выгрузили на какой-то улице, посадив на ватный матрас, и машина уехала. Мы замерзали. Женщины стучались в двери и окна домов, но никто не хотел впускать нас в дом. Плохо помню, как попали мы в ветхий домишко с низким потолком и жарко пылающей буржуйкой, к которой мы, рискуя обжечься, буквально прилипли. Отходя от мороза, больно заныли руки и ноги. Старик со старухой, хозяева дома, поили нас кипятком, поделились какой-то немудрящей едой. Этим добрым людям мы обязаны своей жизнью, а я даже имён их не помню, к своему стыду.
А дальше было долгое путешествие в теплушке (товарном вагоне) на Кавказ. Нам с мамой достались одни дощатые нары. Вагон был набит Ленинградскими беженцами до отказа. К концу пути вагон почти опустел: на каждой станции, где останавливался наш состав, в дверь вагона стучали и задавали один и тот же вопрос: «Мёртвые есть?» и грузили на носилки умерших. Люди умирали не только от истощения, но и от того. Что не могли удержаться от обильной еды. В дороге беженцы обменивали вещи на хлеб, картошку, сало – и тут же набрасывались на еду. Умирали в страшных корчах, мучительно. Моя мама уберегла и меня, и себя от этой беды. Помню, как я умоляла её дать мне «ещё только маленький кусочек хлебушка», который она выменяла на какую-то вещь на очередной стоянке поезда. Но мама дала мне лишь небольшой кусочек хлеба и велела обильно запивать принесённым ею кипятком. Забыла сказать, что Тамара и Ольга остались в Тихвине, ожидая поезда в нужном им направлении. С Тамарой мы долгое время переписывались уже после войны (часть писем её сохранилось у меня). Она звала маму к себе в гости, но нам так и не пришлось больше никогда встретиться ни с Тамарой, ни с Ольгой. Конечно же, странно и необъяснимо прервалось наше блокадное родство. Очевидно, трудные послевоенные годы сыграли здесь свою роль: каждый из нас был занят, в основном, тем, чтобы выжить, одолеть разруху и нужду…
--
Людмила Рожкова
(орфография письма сохранена)
|
|
|
